А. Глинкина. Невольное детство (отрывок)

На работе. В школе.

…Подошел обед. Отец отпрег лошадей и пустил на лужок, около лесу. Пообедали. На обед у нас был квас и хлеб, мать мне сварила яйцо. Квасу у нас был большой жбан, чтоб хватило пить и есть. Отец лег отдохнуть, а мне говорит, чтобы я пасла коней. Я согласилась пасти лошадей: лошади щиплют траву, а я занялась караулить птичек. Нашла много гнездышек с яичками с птенчиками. Лес был очень страшный, темный, там даже дальше в лесу водились волки, лисицы, вот я боялась в глубь заходить, но все же зашла в одно болотце, там водились чайки – вот меня приманили своим пищаньем, все пищали, качикали: кичик, кувык. Я подстерегла, где чайка села на небольшой купенки и тут же спряталась. Я подкралась близенько к ней, чайка, конечно, вылетела из гнездышка, в гнездышке было положено четыре яичка – темно зеленые, черные крапинки на яичках, крупные, мысики острые. У других птичек намного крупней чайкины яички. Обрадовалась что нашла яички; я стала на коленочки, руки заложила назад и близенько нагнулась к гнездышку, чтобы хорошо рассмотреть, только не трогать руками. Мой отец мне говорил, что брать яички нельзя, потому что птичка откинится от своего гнездышка и будет еще трудиться, а птичке будет трудно. Он указал на меня – как трудно тебе поохать, да еще забери у тебя все в доме каково будет тебе. Вот также и птичку обижать нельзя. Я налюбовалась на Чайкины яички, а лошади взашли на панскую землю хорошо, что никто не видел, а то мне да мало не было, а пришлось бы отцу отрабатывать. Но все обошлось хорошо, я свое путешествие выполнила и лошадей накормила панской зеленью или ржей, отец отдохнул, запрягли и поехали после обеда поохать.

Ну лето проходит, настает осень, надо уже в школу начинать ходить, вот я пошла со своими подружками с Таней, с Нюрой, с мальчишками, а Мотю отец не пустил в школу. Сколько она пролила слез, что не пошла в школу. У Моти много братишек и сестренка была, но все были поменьше за Мотей, а Моте приходилось помогать матери по хозяйству и нужно было прясть. Мотин отец жил очень бедно, семья была большая – 10 душ, и все малыши, а земли было у нас только по три десятины, во всех крестьян земля была вся у помещика, вот нужда, да бедность не допускали до учебы. Мы пошли учится. Учимся, конечно, не все равны, а по разному. Мне наука шла тоже легко, я учила все на 5-ки, даже Божий закон учила на пятерку…

Вот у меня были три сестренки, но те никуда не лазили, по чужим огородам, а я какая то была выродок лазейка, мне страсть как хотелось сорвать что либо в чужом огороде или в саду. Через пять домов от нашего дома жил старик, звали его Тихон безбородый; у него были счетом две яблони – одна лисовушка, вторая мидуничка, очень мелкие яблочки росли но вкусные кислосладенькие, и споркие: когда насыплеш в карман или за пазуху, можно многих угостить своих товарищей, для угощения они были выгодны. Вот мы собирались в пятером. Я была первая: влезли все на яблоньку, на медуничку. Я выше всех, на самую макушку, нащипали полные запазухи и стали слезать. Четверо слезли и убежали, а меня так и застал дед Тихон – яблоки не отобрал, а взял меня за руку и привел меня к отцу. Отец как раз был дома. Я, конечно, боялась отца, но меньше боялась как учительницы. Дед Тихон начал говорить отцу выговор: Иван Кузьмич, как тебе не стыдно пускать девченку по огородам, у вас получше яблоки, а за моими палявками лазит: тут я стояла как перед уголовным судом, так перед ними: правда, отец меня отодрал крепко за ухо, погрозился пальцем, и приказал больше не лазить никогда по чужим огородам. Я дала честное слово, что не буду лазить, а с дедом Тихоном мой отец расплатился в два раза больше отдал своих Яблоков, крупных и сладких, но сестра Дуня на меня так напала, как полагается: столько мне наложила кулачиков в горб, в бока, сколько можно понести, не больше. Как прошла неделя меня обратно поймали в меду…